Озимые успешно перезимовали, пошлины «обнулились», экспорт зерна оживился, а внутренние цены на пшеницу наконец поползли вверх – на первый взгляд, приметы аграрного сезона выглядят радужно. Однако в стане самих сельхозпроизводителей оптимизма не заметно. За победными отчетами – жесткое отставание весеннего сева и затяжной кризис рентабельности.
О том, какими потерями оборачивается «принудительное» импортозамещение в семеноводстве, почему «нулевые» пошлины не возвращают маржу в карманы крестьян, и как на самом деле меняется экономика растениеводства под давлением регулятора, в эксклюзивном интервью нашему изданию рассказал президент Российского зернового союза (РЗС) Аркадий Злочевский.
Риски нового сезона
— Аркадий Леонидович, одна из главных новостей весенней посевной кампании – серьезное отставание сева яровых культур из-за погодных условий. Какими рисками это чревато в ближайшей и долгосрочной перспективе?
— В этой ситуации я вижу два ключевых риска. Первый – это недосев яровых культур. Погода просто не оставляет аграриям времени, чтобы вписаться в сжатые сроки посевной кампании. Для такого сева нужна высокопроизводительная техника. Без «скорострельных» посевных комплексов, причем в достаточном количестве, невозможно интенсифицировать работу. Но, как мы знаем, уровень технической обеспеченности АПК оставляет желать лучшего. Поэтому уже сейчас понятно, что часть площадей под риск недосева точно попадет, и мы их недосчитаемся.
Второй риск – следствие первого. Сроки уборки автоматически сдвинутся, и «погодное окно» может сузиться до уровня критического. Как именно сработает этот риск, сейчас предсказать невозможно, все будет зависеть от погоды.
Поздние культуры могут уйти под снег. Для России это не новая ситуация: масличные или кукурузу мы порой добираем уже весной. Но такой сценарий всегда жестко бьет по качеству сырья.
С яровой пшеницей ситуация еще сложнее. Если из-за смещения сроков уборки аграрии попадут под затяжные осенние дожди, последствия будут тяжелыми. Во-первых, влага вымывает клейковину, превращая продовольственное зерно в фураж. Во-вторых, перестоявший хлеб начинает полегать и осыпаться прямо в поле. В условиях дефицита времени и износа региональных парков сельхозтехники это неизбежно приведет к масштабным потерям и объемов, и качества зерна.
— Все риски, о которых вы говорите, касаются исключительно яровых культур. А как себя чувствует озимый клин?
— По озимым культурам у нас пока все «в шоколаде». И надо сказать, что именно они обеспечивают 70% всего валового сбора зерна – на долю яровых приходится лишь порядка 30%. Поэтому потери из-за позднего сева или низкой технологичности хозяйств затронут меньшую часть урожая.
Более того, недобор по яровым может быть полностью компенсирован озимыми культурами. Сейчас они прекрасно себя чувствуют и отлично вегетируют. Благодаря большому запасу влаги в почве, который сформировался к этой весне, мы можем ожидать роста урожайности.
Без хлеба не останемся
— Значит ли вышесказанное, что на вечный вопрос «хватит ли стране хлеба» можно отвечать уверенным «да» и больше не волноваться?
— За внутреннее потребление в любом случае волноваться не стоит. Даже если представить самый пессимистичный сценарий – озимые ничего не компенсируют, а летом и осенью случатся новые природные катаклизмы – объема зерна, чтобы прокормить Россию, нам хватит железно. Любые погодные колебания сейчас бьют исключительно по нашему экспортному потенциалу, но никак не по продовольственной безопасности страны.
— Оценивая перспективы валового сбора зерна, многие аналитики сейчас сходятся на цифре около 140 миллионов тонн, что практически соответствует уровню прошлого года. РЗС согласен с этой оценкой, или по вашим прогнозам не столько оптимистичны?
— Мы традиционно осторожничаем и не любим заранее сыпать победными реляциями. Например, в прошлом сезоне мы ожидали ощутимого снижения сбора относительно прогнозов Минсельхоза – вследствие падения технологичности хозяйств. А по факту страна получила приличную прибавку. Как выяснилось, в условиях хорошей погоды даже этот фактор не срабатывает – природа «вытягивает» урожай.
Прошлый сезон сложился исключительно благоприятно, включая период уборки. Если текущий год пойдет по такому же сценарию, мы однозначно получим вал на том же уровне, а возможно, даже лучше – как раз за счет великолепного состояния озимых. Но сумеет ли благоприятная ситуация по озимым перекрыть минус по яровым, или, наоборот, недобор яровых перевесит все плюсы – мы не знаем.
Делать заявления в середине мая – это чистое гадание на кофейной гуще. Достаточно посмотреть на текущую весну: синоптики пугали жесткой засухой, а мы получили затяжные осадки и большой влагозапас. Поэтому аграриям нужно быть готовыми к любому развитию событий и рассчитывать на свои технические мощности, с которыми сейчас, увы, серьезные проблемы.
Технологический тупик
— Говоря о падении технологичности, мы ведь имеем в виду не только износ парка сельхозмашин, но и другие составляющие агротехнологии. Какие риски здесь выходят на первый план?
— Рисков много. Например, потребление минеральных удобрений в России вопреки бодрым отчетам падает. Но еще более масштабный вызов прямо сейчас происходит на рынке семян. Принудительный переход на отечественную генетику неизменно отразится на урожайности – это очень болезненная тема.
Буквально сегодня я разговаривал с руководителем одного крепкого хозяйства. Он приобрел ультрасовременную сеялку и впервые засыпал в нее семена нашей, отечественной селекции. Так вот техника просто отказывается с ними работать! Семена не проходят по электронным параметрам калибровки.
Но это еще полбеды. Сама генетика ведет себя непредсказуемо. Прошлым летом я лично ездил в это хозяйство, где в качестве эксперимента одно и то же поле засеяли двумя гибридами подсолнечника: зарубежной и российской селекции. Разница была видна невооруженным глазом.
«Импортный» подсолнечник стоял идеальный – ровный, высокий, что называется, «шляпка к шляпке». Наша же половина поля выглядела удручающе. А когда я подошел ближе и осмотрел корзинки, выяснилось, что российский гибрид в отличие от зарубежного банально недоопылился – середина шляпки была пустой, без семечек. То есть одно и то же поле, одинаковые технологии и климатические условия, а результат – абсолютно разный.
Итог этого эксперимента – при одинаковых затратах на гектар российская генетика дала минус 30% урожайности по отношению к импорту. Вот вам и ответ, как технологический откат и проблемы с семенами подрезают экономику российских сельхозпроизводителей.
— Но что делать аграриям в нынешней реальности, когда правила игры уже изменены? Существуют ли цивилизованные выходы из этого технологического тупика?
— А какие здесь могут быть выходы, если эти семена навязаны административно? Государство жестко заставляет переходить на отечественный материал. В первую очередь это бьет по сегменту гибридов – подсолнечник, кукуруза, сахарная свекла. То есть именно туда, где у нас исторически сформировалась тотальная импортозависимость.
Если не брать в расчет пшеницу, единственное исключение, где мы чувствуем себя относительно спокойно – это соя. И лишь по той причине, что она, в принципе, не поддается гибридизации.
— Стратегически мы должны стремиться к полной независимости от импорта – к тому, чтобы в России все было свое, отечественное. Разве сама идея импортозамещения в АПК не верна?
— Послушайте, да кто же против того, чтобы семена были отечественными? Все мы только «за». Но дайте аграриям конкурентоспособный продукт. Дайте хорошие, качественные российские семена – и вопросов не возникнет. Когда продукт качественный, его не нужно навязывать квотами и штрафами. Если наши гибриды будут давать такую же урожайность, но при этом стоить дешевле импортных, фермеры выстроятся за ним в очередь.
Ни один нормальный человек не станет переплачивать за иностранный бренд просто так. Бизнес выбирает импорт не из-за красивой упаковки, а из-за качества и предсказуемого результата на поле. А когда вместо этого рынку директивно навязывают неконкурентоспособный материал, это не импортозамещение, а удар по эффективности всего сельского хозяйства.
Сила конкуренции
— Можно ведь посмотреть на ситуацию с оптимизмом: под защитой государства российская селекция успеет подняться и окрепнуть?
— Не факт, что она поднимется. Зачем ученым и семеноводам трудиться над улучшением генетики, если их продукт и так гарантированно купят, потому что аграриям просто деваться некуда? В таких условиях исход очевиден.
Национальное производство действительно нужно поддерживать, создавать для него «тепличные» условия. Но делать это необходимо внутри конкурентной среды, а не закрывая границы. У нас же конкуренцию просто уничтожают, директивно навязывая рынку товар.
— То есть без свободной конкуренции качественный рывок в импортозамещении невозможен в принципе?
— Абсолютно. И здесь важно понимать вещь, о которой у нас в чиновничьих кабинетах говорить не принято: главным и единственным мерилом конкурентоспособности любого продукта является экспорт. Внутри страны правительство всегда может принять регуляторное решение, закрыть границы, ввести квоты и создать идеальные искусственные условия для реализации. А вот на внешних рынках вы тепличные условия не создадите. Наоборот, столкнетесь со всевозможными препонами.
Посмотрите на нашу пшеницу: Россия стала поставщиком зерна номер один в мире. Почему? Потому что она оказалась реально конкурентоспособной. Других причин нет. При этом отечественные семена на мировом рынке не востребованы.
— А есть ли в мировой практике примеры, когда государство помогло усилить позиции семеноводства без принуждения и запретов?
— Конечно, обратите внимание на Турцию. Еще в 1990‑е годы она была никем на мировом рынке семян. А сегодня – второй экспортер в мире после США.
Знаете, как они этого добились? Они не запрещали импортные семена и ничего не навязывали фермерам. Турецкое правительство просто убрало все нелогичные, неадекватные административные препоны для семеноводов и установило символический НДС на семена в размере 1%. И все!
Они создали бизнесу экономические условия, и в результате турецкая семенная продукция сама завоевала сначала внутренний, а затем и мировой рынок. Вот это – работающий государственный подход. А то, что пытаются сделать у нас с помощью запретительных квот, – это путь в технологический тупик.
В случае с Турцией сработало грамотное государственное решение. У нас же в любой сфере все часто упирается в пресловутый человеческий фактор.
Путь в никуда
— К вопросу о минеральных удобрениях как о компоненте технологичности. Россия – мощный поставщик этой продукции, и мировые цены сейчас растут. Аграрии переживают: если экспорт усилится, хватит ли им оставшихся объемов?
— Физического дефицита удобрений в России нет и быть не может – мы обладаем колоссальными ресурсами и мощностями для их производства. В «горячую пору» с нехваткой того или иного продукта действительно можно столкнуться. Однако природа у этого явления искусственная.
При этом важно понимать: если рассматривать удобрения как важнейший элемент агротехнологии, то проблема лежит исключительно в экономической плоскости. Это вопрос цены и окупаемости применения химии в полях.
Например, если применение какого-то продукта дает лишь небольшую прибавку к урожайности, то при текущих низких закупочных ценах на пшеницу она не окупит затраты в принципе. Зачем фермеру его приобретать, если это удобрение гарантированно принесет ему дополнительные убытки?
В итоге наши хозяйства массово отказываются от интенсивных технологий, и крестьяне прямо об этом говорят. Складывается опасный тренд: мы будем работать на устаревшей технике, без нормальных семян и без достаточного объема удобрений. А это прямой путь назад, к естественной, базовой урожайности – той, которую способна дать земля без технологического вмешательства.
— Условно говоря, докатимся до советских «рекордов» в 15 центнеров с гектара?
— Да нет, конечно же. Сегодня это совершенно невозможно. Мы больше не живем во времена, когда плановая экономика СССР позволяла хозяйствам годами сидеть на дотациях из госбюджета и собирать скромный урожай без оглядки на затраты.
Сейчас правила другие. Хозяйства, которые пойдут по пути технологического отката, просто закроются или обанкротятся. В лучшем случае их активы перейдут в чужие руки. В худшем – интересантов вообще не найдется.
— Последнее ваше утверждение достаточно неожиданное. Фермеры не раз заявляли, что в их уходе с рынка максимально заинтересованы крупные холдинги. Разве на эти земли не придут новые инвесторы?
— Начнем с того, что возвращение в оборот заброшенного земельного куска требует колоссальных вложений. А где вы найдете инвесторов под заведомо неокупаемые проекты? Их физически не существует.
Сельхозпредприятия, которые в нынешних условиях начнут бросать землю и банкротиться, мгновенно превратятся в токсичный, неликвидный актив. Поэтому главная угроза для российского АПК – это не абстрактное снижение сборов из-за погоды и не плавный возврат к низким советским показателям.
На естественной урожайности в рыночной экономике не просидишь и сезона. Главный риск – это физическое закрытие производств и сокращение используемой пашни.
Заложники системы
— Минсельхоз несколько недель подряд рассчитывает экспортную пошлину на пшеницу по нулевой ставке. Означает ли это, что власть наконец услышала бизнес?
— Давайте не путать понятия. Минсельхоз тут ни при чем. Пошлину никто не отменял, сам механизм демпфера продолжает работать. То, что сегодня в графе стоит «ноль», – это чисто технический момент: при текущем крепком курсе рубля и низких мировых ценах экспортная стоимость зерна просто не вписывается в параметры расчета, утвержденные в формуле. Но здесь важно другое: деньги из кармана крестьян вынимают не сами пошлины, а те колоссальные риски, которые они формируют.
— Поясните, что вы имеете ввиду?
— Вот, как это работает на практике. Экспортер заключает международную сделку сегодня, когда пошлина действительно равна нулю. Под эти объемы трейдер начинает закупать зерно у производителей, формировать партии и выстраивать логистику. А физически отгрузить судно и зафиксировать сделку он сможет только через пару месяцев.
Но мы прекрасно помним периоды, когда за 60 дней размер пошлины из-за курсовых колебаний резко менялся в ту или иную сторону. А у экспортера задача – гарантированно остаться в прибыли и не влипнуть в кассовый разрыв. Поэтому он превентивно сбивает закупочную цену для сельхозпроизводителей под будущую поставку.
Посмотрите, насколько сильно сейчас внутренний рынок занижен относительно реальной экспортной экономики. И совершенно не важно, что текущая пошлина на нуле – трейдеры все равно перекладывают свои риски в цену закупки. А если эти риски не вписываются в экономику контракта, трейдеры нажимают на паузу.
Это аграрий не может остановить производство в поле, а остановить экспорт несложно. Трейдер вернется на рынок тогда, когда мировая конъюнктура станет лучше. Заложниками в этой ситуации снова остаются крестьяне.
— Как тогда планировать свою экономику простому сельхозпроизводителю? Какую цену закладывать в бизнес-планы, если рынок настолько непредсказуем?
— Так об этом же и речь! Аграрии сегодня абсолютно дезориентированы. Посмотрите на динамику: сейчас, в мае 2026 года, рыночная цена на пшеницу в экспортных кондициях составляет около 14 тысяч рублей за тонну. И это при нулевой пошлине! А два месяца назад, до активизации майского экспорта, она и вовсе падала до 13 тысяч. Для сравнения: в 2021 году цена держалась на уровне 17 тысяч рублей за тонну.
То есть доходы аграриев за пять лет упали. При этом все составляющие производства за тот же период критически подорожали.
— И какова сейчас себестоимость производства пшеницы?
— Начнем с того, что она непрерывно растет. Понятно, что это «средняя температура по больнице», которая зависит от региона, урожайности и качества зерна – фураж это или продовольственный третий класс. Но если брать общую картину, то диапазон себестоимости колеблется сегодня от 10 до 13,5 тысяч рублей за тонну.
Вдумайтесь в эти цифры: хозяйство тратит на выращивание тонны зерна до 13,5 тысяч рублей, а продать ее на рынке может в лучшем случае за 14 тысяч. Маржа балансирует на грани статистической погрешности, а в ряде регионов хозяйства уже ушли в чистый убыток.
Закладывать в таких условиях какие-то долгосрочные планы – это утопия. Крестьянин сегодня не планирует развитие. Он просто пытается физически выжить до следующего сезона.
Изнанка геополитического кризиса
— СМИ сегодня пестрят сообщениями, что экспорт пшеницы активизировался и Россия открывает новые рынки: наше зерно отгружают в Кению и другие страны Африки. Это ли не позитив?
— Начнем с того, что никаких новых рынков у нас нет. Страны, о которых сейчас говорят, просто возвращаются к закупкам после паузы. Более того, если смотреть на общую картину, то, с точки зрения географии поставок, количество стран-покупателей российского зерна в этом сезоне, напротив, сократилось, и достаточно существенно.
При этом внутри страны скопились колоссальные переходящие запасы: зерна у нас много. Почему растет экспорт? Резко обострилась ситуация вокруг Ормузского пролива, и этот геополитический кризис спровоцировал панический спрос со стороны стран-потребителей, которые начали экстренно формировать резервы. Вот этот внешний спрос мы сейчас и закрываем.
— То есть разрешится геополитический кризис и спрос на наше зерно исчезнет?
— Быстро он точно не разрешится. И дело здесь даже не в физических сроках открытия или закрытия Ормузского пролива. Здесь работает классический принцип: «дорога ложка к обеду». Вопрос в том, как этот кризис уже успел повлиять на глобальные процессы.
Для понимания картины: Россия не поставляет свои зерновые ресурсы через Ормузский пролив. Напрямую логистику нашего экспорта пшеницы этот конфликт не затронул. Но он намертво заблокировал глобальные поставки удобрений. Причем ровно в тот момент, когда мировым аграриям необходимо было закупать их под свои посевные кампании. В итоге ключевые страны-потребители просто недополучили критический объем удобрений.
Многие из этих государств выращивают собственное зерно, но теперь из-за нарушения технологии они гарантированно снизят свои внутренние производственные показатели.
— То есть рост поставок нашего зерна вызван этой причиной?
— Абсолютно. Мировые покупатели перепуганы. Они прекрасно понимают, что в предстоящем сезоне соберут гораздо меньше своего, внутреннего хлеба. Поэтому резко активизировали спрос на зерно прямо сейчас.
Процесс уже запущен. Даже если завтра в Ормузском проливе все полностью откроется и караваны судов пойдут в штатном режиме, время упущено. В этих странах посевная либо завершена, либо находится на финальной стадии – удобрения просто физически не успеют сработать на урожай предстоящего сезона. И позитив для нас здесь действительно есть. Это гарантирует стабильность нашему экспорту на какое-то время вперед.
— Означает ли это, что Россия продает зерно на выгодных для себя условиях?
— Мы сейчас однозначно практически не демпингуем. Наш традиционный ценовой дисконт к мировым биржам стал совсем символическим. Но радоваться рано: этот минимальный дисконт даже близко не окупает риски, которые несут поставщики при работе с российским зерном. Из-за скрытых санкций для наших грузов фрахт судов обходится значительно дороже, международные страховки – дороже, проведение платежей – сложнее.
При этом на рынке есть еще и украинское зерно, которое сегодня продается даже дешевле российского. Правда, там и качественные параметры хуже – процент протеина в их пшенице ниже. Но это не отменяет конкуренции.
Экспортный пылесос
— Пожалуй, главное, что волнует аграриев в вопросе экспортных поставок – как это отразится на ценах на нашем внутреннем рынке?
— Есть такое понятие, как «экспортный пылесос». Когда на рынке формируется большой спрос, международные трейдеры начинают активно искать физический ресурс под свои контракты.
Раньше в России существовала классическая практика: внутренние перекупщики формировали запасы зерна на весь сезон вперед еще осенью, в период самых низких цен. Это поддерживало рынок на старте. Трейдеры закладывали зерно на элеваторы и в течение года планомерно распродавали его со своей наценкой.
Но сейчас эта бизнес-модель не работает. Из-за непредсказуемости рынка внутренним посредникам стало невыгодно держать у себя зерно, многие просто бросили этот бизнес и переключились на другие направления. В результате колоссальные объемы старого урожая «застряли» у сельхозпроизводителей.
— А как включение «экспортного пылесоса» меняет расклад сил для аграриев?
— У зернопроизводителей, как правило, уже сформировался собственный, локальный канал сбыта. И вот сейчас на этот рынок врываются крупные экспортеры. Они начинают агрессивно конкурировать с местными переработчиками и скупщиками за объемы зерна. Эта конкуренция – единственный фактор, который хоть как-то укрепляет и подтягивает внутренние цены. Именно этот «пылесос» поднял среднюю цену тонны пшеницы с мартовских 13 тысяч до нынешних 14 тысяч рублей.
— Что ждет рынок с началом нового сельскохозяйственного сезона, и как изменится наш экспорт?
— Мы рассчитываем, что текущая высокая динамика отгрузок сохранится, и спрос на наше зерно останется стабильно активным. Но надо признать: до конца реализовать весь наш реальный экспортный потенциал мы все равно не сможем. Даже те квоты, которые добавило правительство, мы физически не успеем закрыть до завершения сезона.
— Это как-то связано с логистикой?
— Нет, проблемы дефицита портовых мощностей давно не существует, и в инфраструктуру мы больше не упираемся. Было время, когда портов катастрофически не хватало. Сегодня этот вопрос закрыт, у нас создан солидный запас прочности.
С начала этого сезона Россия уже вывезла на внешние рынки 51 миллион тонн зерна. Да, текущий май по темпам отгрузок опережает прошлогодний показатель. И если этот набранный темп удержится, мы превзойдем итоговые результаты прошлого года: возможности портов это сделать позволяют. Теперь все зависит исключительно от оперативной рыночной конъюнктуры.
В любом случае текущий майский подъем – это просто удачное для трейдеров стечение обстоятельств на мировом рынке, а не системная победа. Нужно понимать: это временная передышка. Россия, как крупнейший мировой поставщик пшеницы, намертво привязана к глобальной конъюнктуре.
Сейчас для нас складывается редкий позитивный момент. Это связано и с кризисом в Ормузском проливе, и с серьезными рисками по урожаю у наших прямых конкурентов – США. Для российского АПК это освобождает рыночные ниши и дает надежду на восстановление мировых цен до приемлемого уровня.
Мы уже видим, как цены на биржах потихоньку подрастают. «Шоколадных» доходов у наших крестьян не будет, но появился шанс выйти хотя бы на минимальную окупаемость.
По сценарию неудачников
— Хотелось бы верить, что на фоне растущего мирового спроса наши аграрии смогут наконец вздохнуть спокойно. Но опыт показывает: как только аграриям становится хорошо, государство тут же вводит какие-то ограничения.
— Разумеется, иллюзий быть не должно. Как только мировые цены пойдут вверх, а курс рубля ослабнет к доллару, математическая формула сработает – и экспортная пошлина мгновенно вернется. Она снова начнет расти, урезая доходы крестьян.
— Тогда в чем заключается ее практическая польза?
— В том-то и дело, что ее нет. Этот механизм неадекватной регуляции не приносит отрасли абсолютно ничего позитивного.
Но этот вопрос не ко мне, а к чиновникам. Не Зерновой союз принимал эти решения. Более того, мы с первого дня выступали против демпфера и продолжаем его критиковать.
Вся дикость ситуации в том, что когда Минсельхоз только внедрял плавающие пошлины, чиновники ведомства прямым текстом заявляли: «Мы опираемся на опыт регулирования зернового рынка в Аргентине». Однако аргентинский кейс – это, пожалуй, самый яркий пример в истории современного АПК, который демонстрирует, к каким разрушительным последствиям приводит госрегулирование экспорта.
— Что произошло?
— В 1990‑х годах Аргентина входила в число ведущих мировых экспортеров пшеницы и активно конкурировала на ключевых ближневосточных рынках, включая Египет. В 1996 году даже Россия закупала аргентинское зерно. Однако последующая жесткая таможенная политика Буэнос-Айреса – введение экспортных пошлин и квот – сильно ударила по конкурентоспособности страны, вынудив фермеров сокращать посевы.
На этом фоне показательна Бразилия: совершив колоссальный технологический рывок, она стала аграрной сверхдержавой. Правда, бразильцы импортируют пшеницу, но делают это осознанно: им выгоднее отдавать основные земли под высокодоходные сою, кукурузу и сахарный тростник. Аргентина же из-за тарифного бремени долгие годы искусственно сдерживала собственный аграрный сектор. И благодаря этому мы знаем, к какому плачевному финалу приводит чрезмерное госрегулирование, сценарий которого сегодня пытаются воспроизвести у нас.
Игра на выживание
— Эксперимент с демпфером продолжается не один год…
— … И прекращать его никто не планирует. Знаете, какая у них была изначальная логика? Очень простая: «Крестьяне разжирели, надо их немного пощипать». Но это абсолютно неадекватный подход к экономике АПК.
Да, у нас когда-то были удачные сезоны с хорошими мировыми ценами и высокой рентабельностью. Но в сельском хозяйстве сверхприбыльный сезон случается в лучшем случае один раз в пять лет, а остальные четыре года аграрии работают на грани или в убыток. И раньше за счет накопленного финансового жирка крестьяне спокойно компенсировали потери предыдущих лет. Деньги вкладывались не в роскошь, а в развитие – в модернизацию, покупку техники и удобрений. Сегодня их этой подушки безопасности лишили. Вкладывать в развитие больше нечего. Как следствие – отрасль работает на грани выживания.
— И все же сложно поверить, что логика регулятора полностью отсутствует. Очевидно, чиновники рассчитывают на определенный эффект в масштабах всей государственной системы?
— Послушайте, логика одна – сиюминутно собрать побольше денег здесь и сейчас. Бюджетные потребности и дефицит растут, и ведомства пытаются любыми путями закрыть образующиеся дыры. Но это логика, не подкрепленная базовыми экономическими законами.
Далеко за примером ходить не надо. Правительство недавно пошло на масштабное повышение налогов. Всем грамотным экономистам было очевидно, что в нынешних жестких условиях фискальное бремя нужно, напротив, снижать, иначе бизнес просто уйдет в тень или закроется. Об этом говорили аналитики, и я лично об этом неоднократно предупреждал.
Но разве это кого-то остановило? Решение все равно приняли.
Каков итог? Мы уже де-факто видим провал по сбору налоговых поступлений – денег в казну собрали меньше, чем до этого повышения.
О чем говорят такие решения? Об уровне компетентности лиц, их принимающих. С зерновым демпфером происходит ровно то же самое: пытаясь изъять «излишки» у аграриев, подрывается производственная база страны на годы вперед.
С надеждой на здравый смысл
— Удается ли сейчас Российскому зерновому союзу вести конструктивный диалог с Минсельхозом или другими правительственными структурами?
— Диалог и контакты, конечно, есть. Но не с Минсельхозом – мы уже просто перестали что-либо предпринимать в отношении ведомства, потому что любые попытки достучаться оказались бесполезными.
С другими структурами мы по-прежнему контактируем тесно – с Минэкономразвития, с Минфином, правительственными рабочими группами и комиссиями. Но решать вопросы стало в разы сложнее. С приходом нынешней команды Минсельхоз «продавливает» свои инициативы на раз.
К сожалению, этот огромный аппаратный вес, которым обладает аграрное ведомство, сочетается с крайне низким уровнем понимания рыночных процессов. Отсюда мы и получаем весь этот букет тяжелейших отраслевых проблем, с которыми столкнулись к 2026 году.
— И что в этой ситуации может сделать РЗС – как организация, представляющая интересы значительной части агробизнеса?
— Мы рук не опускаем и продолжаем активно работать на альтернативных площадках. В Комиссии «Животноводство и растениеводство» при подкомиссии по совершенствованию контрольных (надзорных) и разрешительных функций федеральных органов исполнительной власти при Правительственной комиссии по проведению административной реформы, Комиссии Государственного Совета РФ по направлению «Сельское хозяйство», в рабочих группах и комиссиях Государственной Думы и Совета Федерации. Мы продолжаем доносить до власти реальные цифры и жесткую фактуру с полей.
Да, сегодня в нашей реальности поводы для оптимизма еще надо поискать. Но строить долгосрочную стратегию великой аграрной державы на управленческих ошибках и промахах – это путь в никуда. Отрасли нужны не запреты, а возвращение к здравому смыслу и честной рыночной конкуренции.
